Уэйн фолкленд отель нью йорк

3. Победители

В своих напыщенных речах о помощи «неудачникам», которых вышвырнули из собственных домов, Рик Сантелли задавал закономерный вопрос: «Эти люди — неудачники. Но кто же тогда победители?» Ответ напрашивался сам собой: победители — зажиточные коммерсанты, которые торгуют потребительскими товарами и поддерживают его, Сантелли. Богачи, лишенные общественного сознания и уверенные в том, что оно никому и не нужно. Они убеждены (на основании многочисленных аргументов), что гордость и полное отсутствие сострадания к менее удачливым людям — великие добродетели. Им надоело испытывать чувство вины за свое богатство.

Я побывал среди них, в окружении победителей — ста пятидесяти влиятельных, хорошо одетых, оптимистично настроенных людей. Все складывалось в их пользу. То был удачный день, счастливый день, и вечером они собрались, чтобы поделиться друг с другом радостью от того, что они находятся на передовой; чтобы внести вклад в пропаганду своего образа жизни, а главное — образа мыслей.

Отель «Wayne-Falkland» арендовать было нельзя, поэтому мероприятие по сбору средств «Революция Атланта, расправившего плечи», организованное Институтом Айн Рэнд, проходило в отеле «St. Regis», здание которого, истинный архитектурный шедевр, располагается на пересечении Пятой авеню и Пятьдесят пятой улицы. Оно было построено на рубеже веков и было настолько внушительным, что вызывало у меня робость. Чем ближе я подходил, тем больше чувствовал себя не в своей тарелке. Не войти ли мне через служебный вход? Это же настоящий дворец. Шикарный двойник «Wayne-Falkland» — возможно, самый элегантный отель в городе. От него так и веет ароматом денег, и неудивительно: ведь здесь назначена встреча богачей, которые не ведают угрызений совести.

Была середина сентября 2010 года. «Движение чаепития», вдохновленное идеями Рэнд, судя по результатам многочисленных опросов и предварительных голосований, грозило смести всех на ноябрьских выборах. Правящая верхушка республиканцев была готова сдаться. Демократы угрюмо насупились, наблюдая наступление «Чаепития» с тем же настроением, с каким войска Южного Вьетнама в 1975 году бежали от танков северо-вьетнамской армии. Против них была выдвинута грубая сила, стиснутый кулак популистской энергии правых. С точки зрения людей, собравшихся в отеле, стране нужна была крепкая узда, интеллектуальная дисциплина. Здесь, в отеле «St. Regis», где сошлись воедино деньги, эта самая дисциплина и, главное, тщательно выверенные исходные положения, будет создан запас идеологического топлива, достаточный для того, чтобы развернуть Америку спиной к государственникам, альтруистам и социалистам.

Да, забыл упомянуть: «Wayne-Falkland» нельзя было арендовать потому, что на самом деле его не существовало. Образ этого невероятно роскошного нью-йоркского отеля создан в «Атланте»: главные герои книги останавливаются в нем, когда приезжают в город. Фред Кукинхэм в своей пешеходной экскурсии говорил, что прообразом «Вэйн-Фолкленда», вероятно, послужил отель «Waldorf-Astoriа»: дело в том, что в романе он находится неподалеку от железнодорожного терминала компании «Taggart Transcontinental», списанного, вероятно, с Центрального вокзала. Однако «Waldorf» уступает отелю «St. Regis» в роскоши. Обслуга работает там двадцать четыре часа в сутки. Он очень популярен среди дипломатов, и его очень любил Альфред Хичкок.

До обеда все собирались в зале Людовика XIV, а сам обед проходил в Версальском зале. Людовик XIV правил Францией в XVIII столетии, он получил прозвище Король-Солнце. Его дворец в Версале был воплощением величия и великолепия, какое только можно купить на деньги, скопленные многими поколениями предков.

Рэнд не любила Людовика XIV. В августе 1962 года в статье для газеты «Los Angeles Times» она написала, что, по ее мнению, этот король — «архетип деспота: претенциозная посредственность с грандиозными амбициями». Насколько я понимаю, в устах Рэнд это очень негативная характеристика, но куда больше ее терзало то, что главный советник короля, Жан-Батист Кольбер, «один из первых государственников современного типа», учредил «бесчисленные инструменты государственного управления и ввел законы, которые душили деловое сообщество».[37] Выбор залов, названных в честь таких дикарей, для собрания спонсоров объективизма, стало для Рэнд, наверное, самым серьезным оскорблением с 1976 года, когда всего в нескольких ярдах от ее последней нью-йоркской квартиры была учреждена средняя школа Нормана Томаса.[38]

Однако, приступая к изысканным закускам, участники встречи даже не подозревали об этом. Здесь никто не накидывался на угощение — все ели с изяществом. И кукурузные лепешки в меню не значились. Как и суп-мацебол. Кафе в центре Манхэттена, расположенное всего в нескольких кварталах от «St. Regis», не могло сравниться с этим лоском. Мои знакомые объективисты, высокоинтеллектуальные и явно низшего сорта (за исключением разве что Дона Гауптмана, человека весьма обеспеченного), были бы здесь не к месту, социально и демографически, на этом обеде по полторы тысячи долларов на гостя, где руководство Института Айн Рэнд позволило мне присутствовать с большой неохотой. Подозреваю, что институт был по какой-то причине заинтересован в моем участии: вероятно, руководству хотелось, чтобы я оценил масштаб их финансирования, хотелось оглушить меня звонкими речами, которые звучали весь вечер. И, разумеется, лично я был бы заинтересован в том, чтобы присутствовать на обеде, даже если бы не писал книгу: ведь там подавали самую вкусную еду, какую мне когда-либо доводилось пробовать.

На моем пропуске значилось, что я должен сидеть за «коричневым столом». Сначала я решил, что это такой цветовой код, но потом увидел, что во главе моего стола сидит Джим Браун,[39] руководитель и совладелец компании «Brandes Asset Management», который пожертвовал на этот обед 25 тысяч долларов. Через два человека слева от меня сидел Кэмерон, молодой Интернет-предприниматель, который не читает новостей. Не газет, а вообще никаких новостей. «Вам это нужно для работы, а мне нет», — заявил он мне убежденно. Должен признаться, я не нашелся сразу, что ему возразить, чтобы убедить его читать новости (или, если уж на то пошло, вообще что-либо читать). Мне до тех пор не доводилось дискутировать на подобную тему. Зачем читать новости? Зачем вообще читать?

Тем не менее оказалось, что стол, за которым мы сидели, предназначен для представителей СМИ. Напротив меня сидел Эндрю Наполитано по прозвищу Судья, комментатор «Fox News», который прежде работал в Высшем суде Нью-Джерси. Рядом с Кэмероном сидел Курт Крамер, долговязый и худосочный консультант по связям с общественностью Института Айн Рэнд, вылитый персонаж из «Атланта», если бы не жиденькая светлая бородка: Рэнд всегда питала отвращение к растительности на лице.

Я с неохотой оторвался от жареного на сковороде филе-миньон: мясо было приготовлено идеально, при этом розоватая вырезка контрастировала с блестящей в оливковом масле корочкой картофелин, приправленных шнитт-луком и чесноком, и с красными кляксами лукового мармелада. К микрофону вышел Ярон Брук и стал рассказывать, как он эмигрировал из Израиля — страны, которая во времена его детства задыхалась под ярмом зловонного социализма. То были волнующие воспоминания о тяжких испытаниях, но Брук преодолел волнение.

Он был человек худощавый, раньше времени поседевший, с треугольным лицом, на носу — очки без оправы. Говорил с особым напором, который выдавал в нем опытного оратора. Голос Брука так и громыхал в усилителях, а выговор был скорее бостонский, чем тель-авивский, и напоминал речь Элмера Фадда: иногда «р» звучало как «у» неслоговое. Он лелеял классическую иммигрантскую мечту: Америка — страна возможностей. Будучи объективистом, Брук формулировал эту мысль несколько иначе: «Америка — страна индивидуальной свободы», — говорил он, и «у всех нас есть право быть свободными от принуждения, в особенности со стороны правительства». «Отцы-основатели США понимали, что главным нарушителем прав всегда было правительство».

Брук был известным оратором, вел свои колонки в газетах, появлялся на кабельном телевидении, и в тот вечер он взял на себя обязанности распорядителя. Он стал преемником Леонарда Пейкоффа, некогда самого юного протеже Рэнд, которому теперь уже стукнуло восемьдесят и который широко улыбался с групповых фотографий «Коллектива». Как сообщил мне по электронной почте Крамер, отвечая отказом на просьбу об интервью с его боссом, Пейкофф «более-менее в отставке». Однако я точно знал, что тот работает над книгой, и я бывал на веб-сайте, с которого он регулярно рассылал подкасты. У меня имелся экземпляр его книги «Зловещие параллели», опубликованной в 1982 году; Рэнд ее очень хвалила[40] и даже сама написала к ней предисловие. В «Зловещих параллелях» Соединенные Штаты сопоставляются с Веймарской республикой, какой она была до нацизма. Это основательное, серьезное исследование, одна из глав которого называется «Кант против Америки». «Наперекор марксистской теории, большой бизнес был одной из наименее влиятельных сил в американской истории», — утверждает Пейкофф, варьируя одну из сквозных тем рэндианской литературы.[41]

Как и в других произведениях, Пейкофф вторит здесь далекому голосу своей наставницы. Рэнд утверждала, что бизнес-элита Америки — на самом деле никакая не элита, а преследуемое меньшинство, дрожащее под кнутом коллективизма, несправедливо определенное в козлы отпущения, и только шаг отделяет его от газовой камеры или ГУЛАГа. «Любое движение, стремящееся поработить страну, любая диктатура или потенциальная диктатура нуждается в меньшинстве, из которого можно сделать козла отпущения, обвинить во всех бедах нации и использовать это как оправдание, чтобы потребовать для себя диктаторских полномочий, — утверждала Рэнд на лекции в 1962 году. — В советской России козлом отпущения стала буржуазия, в нацистской Германии — еврейский народ, а в Америке — бизнесмены».[42] Эти и другие странноватые комментарии Айн Рэнд редко цитируются в речах, эссе и телевыступлениях светил объективизма.

И в речи Брука не было ни капли апокалиптического экстремизма, даже когда он жаловался, что «страна плачевно сдает позиции во всех тех областях, из-за которых я и приехал сюда: в том, что касается свободы личности и роли правительства» в нашей жизни. «Все мы знаем, что лучше не становится, — сказал он. — Становится только хуже. Наша страна — нравится нам это или нет — банкрот».

Но есть еще луч надежды, если только никто из собравшихся финансистов и их близких не позволит себе почивать на лаврах. «Скоро, в ноябре, нас ждет великая победа республиканцев. Я всецело за них, — заявил Брук, и публика ответила одобрительным мычанием. — Я голосую за республиканцев». Однако главная проблема, продолжал он, состоит не в недостатке сил у республиканцев, авих искаженном мышлении, в «ненависти к бизнесу». И, что самое омерзительное, молодому поколению методично прививают то же искаженное мышление. Главная зараза гнездится в университетах. «Чем лучше университет, тем горячее он выступает против капитализма, против бизнеса, против рассудка, против всего того, что делает нашу страну великой», — сообщил Брук притихшей публике.

Я пытался представить себе, как Гарвардская школа бизнеса, Йельская школа менеджмента и Уортонская школа, бизнеса выступают против бизнеса, когда Брук в своей речи перешел от кризиса в образовании к постоянным неудачам общественного стимулирования. «Мы снова и снова наступаем на одни и те же грабли. Мы ничему не учимся». Предложил ли Обама достаточно обширный комплекс мер по стимулированию экономики, еще предстоит обсудить, но нынешний вечер был посвящен иной теме. Этот вечер был предназначен для активного расширения круга знакомств, для возлияний и бравурных речей.

«Айн Рэнд понимала, что главным двигателем прогресса, главной силой, формирующей общество и историю, является философия, идеология. Если Институт Айн Рэнд и остается единственным в своем роде, так это потому, что мы воспринимаем идеологию всерьез, — говорил Брук. — Да, мы занимаемся политикой. Мы вмешиваемся в систему образования. Но во все наши занятия мы привносим философский взгляд, философский подход, который заставляет нас задаваться серьезными вопросами. Мы говорим об экономике, но мы говорим о ней не как об экономике в чистом виде. Мы говорим о ней как о фундаментальной идее, которая реализуется из соображений морали, личной выгоды или самопожертвования».

«Мы — единственные, кто подходит к этому философски», — заявил он. И это правда. Только последователи Рэнд рассуждают о нравственной основе того, во что верят, а они верят, что капитализм — свободный, не контролируемый государством капитализм — единственно нравственная система. Брук и Бенни Поллак подметили то, что проглядела вся нация: все споры о социальных программах, о программе государственного медобслуживания престарелых, о системе налогообложения сводятся к противостоянию моральных концепций, разных представлений о добре и зле.

Я ожидал, что публика зашикает, когда Брук произнес словцо, которым постоянно грешат последователи Рэнд, «самопожертвование». Однако многие были слишком заняты нежным шоколадным пирожным с кокосовым сорбетом и ягодным чатни. Мы отложили вилки, чтобы переварить глобальную проблему, которую Брук сформулировал, как поиск равновесия между рассудком — «использованием мозгов» — и верой, будь то «вера левых или вера правых. Не имеет значения». Вот в чем на самом деле состоит конфликт идеологий. «Консерваторы, либертарианцы — у них нет подобных идей, многие и слышать о них не хотят. Они не замечают этой зияющей пустоты».

Заметьте: Брук поставил либертарианцев и консерваторов в один ряд. Трудно сказать, кого из них Рэнд презирала больше. Для нее либертарианцы были ничтожества, к тому же чокнутые, а в консерваторах она видела (как Стокли Кармайкл — в Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения) вялых сторонников существующего порядка, которые довольствуются крохами с хозяйского стола. Одно ее эссе, написанное для антологии «Капитализм», называлось «Консерватизм. Некролог». Брук дополнительно скорректировал партийную линию, написав для сайта Института Айн Рэнд надгробное слово о неоконсерваторах.

В своей речи в «St. Regis» он изложил мысль, которая, возможно, удивила бы ненавистников Рэнд из числа левых. Все происходящее в современном мире определяется не борьбой между капитализмом и социализмом или большим и малым правительством, а борьбой между разумом и верой. Рэнд развивала эту дихотомию с самого начала своей деятельности, и теперь она, как я вижу, приобретает популярность у интеллектуалов правого толка, но не в среде простых, неинтеллектуальных, незажиточных американцев, для которых вера в Бога — неотъемлемая часть жизни и быта.

Жизнь самого Брука была захватывающим плаванием по религиозному мелководью, поскольку он родился в религиозной стране, которая в первые три десятилетия своего существования принимала даже сектантов от социализма. Несколькими годами раньше Брука цитировали в газете «Jerusalem Post»: журналистов привлекли его идеи по поводу Израиля, родившиеся из праворадикальных взглядов и отрицающие религиозную основу этого государства. Сама Рэнд стояла на произраильских позициях — не потому, что видела в рождении этого государства исполнение библейских пророчеств: просто для нее это был форпост западной цивилизации на диком Ближнем Востоке. Брук, в целом продолжая ту же линию, считал, что Израилю необходимо уничтожить Хамас и что израильские поселения на западном берегу реки Иордан крайне важны для безопасности Израиля, поэтому отказываться от них нельзя. Жители этих поселений его любят, что неудивительно, но чувство это не взаимное. В интервью «Post» Брук заявил: «Когда они соглашаются со мной, их исходные положения неверны и порочны». По его словам, «логика, по которой „Бог обещал это мне и дал это мне“ может привести только к кровопролитию и войне». Он выступил против государственной конфискации частных арабских земель для устройства поселений.[43]

В романах Рэнд религия предстает врагом объективной реальности. В ее художественном мире нет ни католиков, ни протестантов, ни мусульман, ни иудеев. В них, как и на телевидении 1950-х годов, замалчивается вопрос расовой принадлежности. Обобщенно-американская природа ее персонажей была особенно очевидна в коротком документальном фильме о книге «Атлант расправил плечи», который Брук продемонстрировал собравшимся в «St. Regis». В съемках фильма участвовали и актеры, которые изображали персонажей «Атланта»: сплошь худые, белые, коренные американцы. «Истинные американцы» других цветов кожи тоже были показаны: они превозносили достоинства книги, пока мы потягивали калифорнийское шардоне. После показа раздались вежливые аплодисменты. Фильм был короткий, всего на несколько минут. При этом он заключал в себе ту же главную мысль, что и одобренный институтом пропагандистский фильм «Айн Рэнд. Смысл жизни», который хотя и смахивает на жития святых и зияет пробелами, был выдвинут в 1998 году на премию Академии.

После просмотра фильма и после того, как высказались все желающие, Брук снова заговорил о важнейших проектах Института Айн Рэнд. Динамика данных на опросных листах «Zogby» свидетельствовала, что Рэнд упорно пробивается в сознание американцев, хотя и недостаточно энергично.

Полным ходом шла подготовка к внедрению ее идей в их умы. Движение объективистов больше не собирается ждать, пока какой-нибудь ребенок случайно забредет в библиотеку или услышит от кого-нибудь об «Атланте» или «Источнике». Юным читателям выдадут хорошую порцию Рэнд, хотят они того или нет.

«Каждый учитель английского языка в Соединенных Штатах получит от нас следующее предложение: если он согласится выдать ученикам книги Айн Рэнд, мы бесплатно доставим ему нужное количество экземпляров. Начиная работать в этом направлении, мы разослали несколько тысяч книг, — сообщил Брук. — Теперь же мы ежегодно рассылаем по триста пятьдесят тысяч экземпляров».

Раздался гром аплодисментов, и высказать возражение было бы немыслимо.

Айн Рэнд не верила в применение силы, она не верила в пользу государственных школ. Власть государства она именовала «пушкой». А тут речь идет о сотнях тысяч учеников, из которых многие, если не большинство, учатся в школах, финансируемых государством, под прицелом этой самой «пушки», и всех этих учеников под прицелом «пушки» заставляют читать книги женщины, которая пинками выгнала бы детей из школ и закрыла бы их навсегда.

Романы Рэнд, уверял Брук, вполне подходят для изучения в школах — хотя бы уже потому, что они не скучны. Спорное утверждение. И если в средней школе вообще следует изучать творчество популярных авторов, то почему именно Рэнд? Только потому, что денежные мешки, собравшиеся в этом зале, могут тысячами поставлять ее книги в библиотеки? Лично мне кажется, что эти книги подходят для школьного изучения лишь в том отношении, что раздаются бесплатно в период бюджетных сокращений.

Брук тут же выдал ответ на все очевидные вопросы, которые не были высказаны вслух. Книги Рэнд просто необходимо изучать. Почему? «Потому что мы считаем, что проблемы, стоящие перед нашей страной, имеют прежде всего философскую природу. И образование мы считаем главной такой проблемой». Брук явно повторялся, но я уловил его мысль.

Противоречия стали множиться, когда Брук передал микрофон Таре Смит, преподавательнице философии из Техасского университета в Остине: в программе вечера эта дама значилась как «руководитель объективистских исследований, стипендиат фонда Anthem». Иными словами, она была эдаким Аланом Гринспеном от науки — объективисткой, работающей в государственном университете (притом что объективизм не приемлет государственной системы образования), преподающей основы философии и угрожающей уничтожить учебное заведение, под крышей которого она делится благой вестью объективизма со своими учениками. Рэнд писала в «Атланте»: «Противоречий не существует. Всякий раз, когда ты считаешь, что сталкиваешься с противоречием, проверь исходные положения. Ты обнаружишь, что одно из них ошибочно». Какое исходное положение было неверным в моем рассуждении? Разве только одно: объективизм свободен от противоречий.

Институт Айн Рэнд, сказала Смит, интересуется гуманитарными проблемами не менее, чем экономикой и бизнесом. «И это необычно», — заметила она. Гуманитарные проблемы принято отодвигать на задний план как эзотерические, эгоистические. «То, что мы думаем, зависит от того, как мы думаем, — продолжала Смит. — И вот тут гуманитарная составляющая действительно очень важна».

Речь идет о способности человека интерпретировать происходящее вокруг рационально. «Главная проблема, с которой мы сталкиваемся сегодня — ив научном мире, и за его пределами, — это обилие благонамеренных людей, которым кажется, будто они рассуждают рационально и объективно, — говорила преподавательница. — Возможно, что вам, как и мне, в последние годы приходилось слышать многочисленные и очень жаркие политические дебаты по вопросам бюджетного дефицита, здравоохранения и прочим. Хочу спросить: не доводилось ли вам уходить с подобных дебатов, задаваясь вопросами: „И можно так думать? Как они вообще думают? Чего они не учитывают? И каковы будут реальные последствия их близорукости, их неумения думать?“».

Объективизм, заявила она, дает ответ на эти вопросы, потому что учит мыслить объективно. «Долговременные, глубокие культурные изменения произведут глубокие изменения в мышлении людей», — утверждала она.[44]

Перед собравшимися подобных вопросов не стояло, ибо их умы уже были настроены на объективное мышление. Аплодисменты переросли в настоящую овацию. Смит умело подчеркнула главную задачу собрания: не только оптимизировать мыслительные процессы, но еще и убедить присутствующих выписать чеки. В средствах массовой информации правых часто обвиняют в том, что они «искусственно формируют общественное мнение» в соответствии с тайными планами корпораций. Но здесь не было ничего тайного. О корпоративном спонсорстве говорилось открыто, и цель вечера была громко озвучена: изменить способ, которым американцы используют свои мозговые клетки.

То была амбициозная программа промывки мозгов: обычно о подобных программах упоминают в связи с Северной Кореей или делают их основой сюжета научно-фантастических фильмов. Американцам твердят, что необходимо сопротивляться внушению и тоталитарным идеологиям. Но передо мной было собрание явно рассудительных, интеллектуальных американцев, которые отбивали ладони, аплодируя перспективе того, что юношеству будут насильно навязывать идеологизированную литературу, весьма далекую от общепринятых в Америке ценностей.

Брук снова предстал перед довольной и сытой публикой. Это было похоже на закрытие биржевых торгов.

«Мы оказались вовлечены в сложный конфликт, — заговорил он звучным голосом. — Это не экономическая борьба, не политическая борьба, не классовая борьба. Это борьба за мышление людей, что гораздо важнее. Борьба за то, что люди будут считать правильным или неправильным».

Установка дана. Пусть с повторами, зато доходчиво. Я ощутил, как в окружающих поднялась искренняя радость. Опытный оратор, Брук чутко уловил опасения, надежды и устремления своей аудитории, сформулировал их и заставил прозвучать разумно и реалистично. А почему бы, действительно, не изменить образ мыслей американцев? Этот вечер не располагал задавать вопросы: «Разве это кого-то касается? Разве это разумная цель?» Ответ был бы: «Ну, разумеется, черт побери! Если только удастся заполнить достаточное количество газетных колонок, организовать достаточное количество телевизионных выступлений, внушить нашу идею достаточному числу правых политиков и участников „Чаепития“ и B*censored*Tb достаточное количество книг достаточному количеству учителей, чтобы те вдолбили нужные мысли в головы достаточного количества учеников».

После речей, когда собравшиеся объективисты уже просто общались и болтали, всех охватило ощущение довольства, а вовсе не предчувствие скорых сражений. Да, впереди много работы, но лед уже тронулся, прогресс налицо. Однако я почти все время чувствовал какую-то отчужденность. В речах угадывался скрытый подтекст, в особенности в речах Брука. Его мечта — изменить мышление американцев в лучшую сторону, — мечта высокая, поскольку потребность в этом огромна, однако цель, к которой он стремился, маячила далеко на горизонте: так Фудзияму видно из Токио.

Удовлетворит ли этих людей что-нибудь, кроме полного отказа от всех социальных программ: от государственного медобслуживания престарелых, от системы социальной защиты, от всех государственных учебных заведений? От всех законов, хоть как-то ограничивающих бизнес? От всех федеральных и местных органов, за которыми оставят лишь право стрелять по врагам и тащить людей в суд? Ведь именно в этом состояла цель Айн Рэнд. В ее представлении, утопическая Америка — это страна, где экономика и все общество, вплоть до последнего егеря и дорожного рабочего, навеки освобождены от позорного ига государственности.

Вот он — рай радикального капитализма, не менее бредовая мечта, чем социалистический рай, представлявшийся Марксу. Начисто лишенный всякого государственного контроля, капитализм Рэнд ни разу не осуществился за всю историю человечества. Ничего подобного не бывало ни в Англии времен Диккенса, ни в Америке в эпоху «баронов-разбойников», ни в ковбойских городах на западной границе, где безраздельно правил шестизарядный револьвер (а в Нью-Мексико — еще и Малыш Билли со своей бандой, члены которой называли себя «Законодателями»). Даже в самых отдаленных поселениях Дикого Запада имелись школа на один класс и почтовое отделение. Во времена яростной и ничем не сдерживаемой экспансии на запад целый народ был загнан правительственными пушками (настоящими) в совершенно необъективистские резервации, где людям пришлось жить на государственное пособие. Любой, кто читал Диккенса, знает, что кроме тюрем в викторианской Англии были еще и работные дома, содержание которых оплачивалось из налогов Скруджей. В 1936 году Рэнд и сама признала, что «полностью свободное капиталистическое общество до сих пор не было нигде построено».[45]

Такова теория, грубая и бескомпромиссная. Но ведь есть еще и реальность, в которой вполне возможны были компромиссы — в тех случаях, когда затрагивались личные интересы Рэнд.

На протяжении всей своей жизни Рэнд громко критиковала все правительственные программы, призванные помогать пожилым и неимущим гражданам. Она насмерть стояла против программы Medicare с самого первого дня, когда администрация Кеннеди только начала ее проводить. В выпуске бюллетеня «The Objectivist Newsletter» за январь 1963 года Рэнд высмеивала «гуманитарные» (именно так — в кавычках) проекты, которые, как ей казалось, обязательно будут «навязываться политическими средствами, следовательно, силой, огромному множеству человеческих существ».

«Программа медицинского обслуживания престарелых — яркий пример подобного проекта, — писала она. — „Разве не желательно, чтобы пожилые люди были обеспечены медицинской помощью в случае болезни?“ — спрашивают его сторонники. Исходя из контекста, ответ очевиден: „Да, конечно, желательно“. У кого найдется причина сказать нет? Как раз на этом мыслительный процесс коллективистского разума прерывается, дальнейшее — в тумане».

Этот «туман», продолжала она, «застилает собою такие факты, как порабощение и, следовательно, уничтожение медицинской науки, регламентация и раздробление медицинской практики, отказ от профессиональной этики, свободы, карьеры, амбиций, успеха, счастья, самой жизни для тех людей, которые должны обеспечивать достижение этой „желательной“ цели: я имею в виду врачей».

Проект программы увяз в Конгрессе: ему не давала хода перепуганная оппозиция от организованной медицины и правых. Однако чуть позже, в 1965 году, он все же был утвержден, и последователи Рэнд продолжили свои выступления против государственного медицинского обслуживания. В 2008 году, высказываясь за внесение изменений в эту программу, Ярон Брук сформулировал объективистскую позицию по поводу оплачиваемой государством медицинской помощи престарелым. Эта позиция сводится к отказу от подобной помощи: «Если правительство гарантирует народу медицинское обслуживание, то цены должны взлететь до небес. Если счета за медобслуживание станет оплачивать кто-то другой, потребитель будет требовать для себя максимум медицинских услуг, не задумываясь об их реальной стоимости». Брук продолжает ратовать за «возврат к действительно свободной системе, где каждый индивидуум со всей ответственностью сознает стоимость оказываемых ему медицинских услуг». Такой подход обязательно «выпустит на волю всю мощь капитализма в медицинской сфере, и это неизбежно приведет к появлению медицины высокого уровня, которая будет американцам по карману. Давайте искать пути поэтапного сокращения государственного вмешательства в медицину».[46]

Во всем этом нет ничего особенно удивительного, если не принимать во внимание, что сама Айн Рэнд пользовалась государственной программой Medicare.

Под конец жизни, когда у ее мужа, Фрэнка О’Коннора, развилась деменция, Рэнд поняла: даже автору бестселлеров не хватит денег, чтобы удовлетворить все нужды человека преклонного возраста. У Рэнд был рак легкого, а Фрэнк страдал от болезни, лечение которой требовало интенсивной терапии и стоило бешеных денег. Эва Прайор, социальная работница, которая обслуживала Рэнд, рассказала в «Ста голосах», что ее знаменитая клиентка подала заявление на участие в Medicare и программе социального страхования. А ведь именно эти две государственные программы должны были в первую очередь погибнуть под пятой объективизма. Рэнд всю жизнь платила налоги, финансируя программу социального страхования, поэтому не видела в своем поступке никакого противоречия. Но Medicare?

Программа, против которой она выступала с самого начала? Программа, которая порабощает медицинскую науку?

Прайор и Рэнд, разумеется, спорили. Соцработница вспоминала: «Сначала мы достигли согласия по поводу корыстолюбия. Она была вынуждена признать, что такое явление, как корыстолюбие, существует. Врачи могут стоить гораздо больше, чем приносит продажа книг, и она может попросту разориться на счетах за лечение, не признавая этого факта[47]». Рэнд «считала, что индивидууму не следует принимать ничью помощь», однако сама принимала ее. Когда на кону оказались экономические интересы самой Рэнд, то несчастные порабощенные врачи превратились в корыстолюбцев с загребущими руками — в «корыстолюбцев» в самом обычном, не рэндианском смысле этого слова, то есть в людей цепких, эгоистичных (опять-таки не в рэндианском смысле), причиняющих вред окружающим.

Дело было сделано. «Вопрос был уже не в принципиальном согласии или несогласии. И для нее, и для Фрэнка это было необходимо».[48] Так реальность разрушила идеологические грезы.

Советую вам прочитать антологию «Капитализм», в особенности эссе Алана Гринспена «Посягательство на неприкосновенное». Это поможет вам понять, насколько на самом деле примечателен поступок Рэнд. В этом эссе, отражающем официальную рэндианскую доктрину, Гринспен говорит: «Именно „корыстолюбие“ бизнесмена, или, точнее, поиски выгоды, и есть непревзойденный защитник потребителя». Ошибка «коллективистов», утверждает он, состоит в том, что они отказываются видеть, как «это же своекорыстие вынуждает бизнесмена быть честным в делах и выпускать качественный продукт».[49]

Как же получилось, что Рэнд не захотела, чтобы корыстолюбие врачей стало ее надежным защитником? А как насчет миллионов людей по всей Америке, которые зависят от программы Me dicare? Допустимо ли для них не полагаться на корыстолюбие, как на надежнейшего защитника? Разрешается ли им, в виде исключения, отступить в этом вопросе от объективистской идеологии, как сделала Рэнд?

Если бы у Рэнд были дети, ходили бы они в государственную школу? Учились бы в государственном университете — Техасском, например? Учила бы Тара Смит ее внуков основам философского учения, которое выступает против того, чтобы государство учреждало учебные заведения вроде Техасского университета?[50][51] Кто-то, возможно, назовет это лицемерием и будет не совсем прав, хотя и достаточно точен. Можно выразиться более вежливо, сказав, что в поведении Рэнд наблюдаются противоречия, которых, по мнению Рэнд, в принципе не бывает. Или, может быть, у объективизма нет никаких практических целей, кроме поддержки экономических интересов людей, которые его финансируют: рациональных, сосредоточенных на собственной выгоде, какие окружали меня в отеле «St. Regis», несмотря на то что объективизм потенциально угрожает уничтожить их всех, включая свою основательницу.

Когда затрагиваются личные интересы, и противоречия, и идеология отступают на задний план. Только очень богатые люди, в число которых Рэнд не входила даже в самые удачные годы, могут позволить себе следовать идеологии объективизма в полной мере. Получая от Института Айн Рэнд гонорары, сумма которых в 2009 году[52] превысила 439 тысяч долларов, да еще жалованье директора инвестиционного фонда, — уйдя на покой, Брук, вероятно, сможет систематически придерживаться рэндианской философии и не пользоваться государственными программами.[53]

Однако большинству людей подобная роскошь недоступна.

Не знаю, как обстояли дела у остальных собравшихся в зале отеля. У меня сложилось впечатление, что все они без колебаний воспользуются программой Medicare, если все их траст-фонды, «золотые парашюты» или страховки не обеспечат им должного медицинского обслуживания. На собрании в «St. Regis» этот вопрос не обсуждался, и вряд ли он вообще подлежит обсуждению.

Их мнение по поводу общественных интересов было сформировано Айн Рэнд, а она учила, что такого понятия, как общественный интерес, попросту не существует. Она писала: «Нет такого организма, как общество, потому что общество — это всего лишь сумма индивидуумов». А значит, «когда заходит речь о столкновении „общественных интересов“ с личными, кого-то непременно приносят в жертву чужим интересам и желаниям».[54] Довод в высшей степени соблазнительный для зажиточных бизнесменов, которым нет ни малейшего дела до общественных интересов. Рэнд дала их бессердечию нравственное обоснование. Разумеется, общество может катиться ко всем чертям. Нет никакого общества! Однако налогоплательщики США оплачивали медицинские счета Айн Рэнд и Фрэнка О’Коннора только потому, что являлись полноправными членами общества и потому, что основывались на принципе морали: забота о престарелых — общественный интерес. А блюсти общественный интерес — правильно.

Но это еще не вся ирония. Оплачивая медицинские счета женщины, которая выступала против государственной медицинской помощи престарелым и посвятила всю свою жизнь борьбе с государственной системой, создающей подобные программы, правительство проявило настоящий альтруизм — в некотором роде даже самопожертвование. Оно буквально спасло объективизм в лице его основательницы, как в 2008 году спасло Уолл-стрит, поддержав крупные компании, которые бы палец о палец не ударили, если бы мелкие компании или тем более обычные граждане попали в затруднительное положение по собственной вине.

Однако в этом зале с роскошными люстрами, названном в честь дворца короля, которого Рэнд презирала, — в зале, где остатки дорогого ужина убирали со столов безмолвные официанты в униформе, для этого неразрешимого парадокса попросту не было места.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читайте также

ПОБЕДИТЕЛИ И ПРЕДАТЕЛИ

ПОБЕДИТЕЛИ И ПРЕДАТЕЛИ Почему для многих людей военного поколения жизнь сегодня страшнее войныЭто давно стало не новым слышать: «Уходят ветераны».А они действительно уходят.Месяц назад мы простились с Давидом Иосифовичем Новоплянским, который прошел всю Великую

ПОБЕДИТЕЛИ

ПОБЕДИТЕЛИ Так мы с горестно-ироническим недоумением осмотрели друг друга: я приподнявшись на локте на своем соломенном ложе, Королев несколько растерянно опустив свое полотенце. Тридцатилетнее лицо Королева, как всегда чисто выбритое, обогатилось рядом суровых

Победители

Победители Когда-то давно британский актер Лоуренс Оливье говорил о том, что никакие награды не интересуют, если их у нас нет, а когда есть — они для нас что-то значат.Первая же песня «Короля и Шута», появившаяся в ротации «Нашего радио», — «Прыгну со скалы» — по итогам

X. Победители и проигравшие

X. Победители и проигравшие Человек, который неумолимо выплывал к тому, чтобы занять место премьера, — медлительный, ничем не примечательная личность — с хорошим характером, но очень поверхностным умом. Над ним подшучивали, называя «тетушка Джейн». Один из самых

Победители и побежденные

Победители и побежденные Приказы, полученные полками гвардии в течение 25–27 ноября 1741 года, обещали солдатам «материнскую милость» и покровительство Елизаветы, вновь дозволяли, как при Петре Великом, приходить во дворец именинникам и обращаться с просьбами о крещении

3. Победители

3. Победители В своих напыщенных речах о помощи «неудачникам», которых вышвырнули из собственных домов, Рик Сантелли задавал закономерный вопрос: «Эти люди — неудачники. Но кто же тогда победители?» Ответ напрашивался сам собой: победители — зажиточные коммерсанты,

Глава 4. Победители и побежденные

Глава 4. Победители и побежденные — Готово! — говорю я и укладываю Бонелли на скамью. У него озноб, дробно стучат зубы.— Мсье ван Эгмонт, садитесь за руль, а вы, мсье Гастон, — командуйте.И снова машина бежит вперед, делая петли по склону горы, взбираясь все выше и выше.

ПОБЕДИТЕЛИ — КОНТРАКЦИОНИСТЫ

ПОБЕДИТЕЛИ — КОНТРАКЦИОНИСТЫ С самых древних времен человек задумывался над историей обитаемой им планеты, интересовался тем, как образовалась и развивалась Земля. Древние народы слагали мифы о мироздании. В этих мифах было много вымысла и поэзии, но очень мало

Победители Бисмарка

Победители Бисмарка Эту уверенность в победе и принципиальную твердость Бебель не раз доказывал в процессе борьбы против «закона о социалистах». Уже после съезда партии в Видене в 1880 году, который принял решения, ориентировавшие на проведение энергичной революционной

Источник

Оцените статью